Хартмут Хенгстверт: «Я повидал слишком много несчастья и нищеты, чтобы сегодня быть недовольным своей жизнью в России»

Хартмут Хенгстверт: «Я повидал слишком много несчастья и нищеты, чтобы сегодня быть недовольным своей жизнью в России»
17 декабря 2016 г
Его предупреждали, что русские ненавидят немцев, что сами они почти умирают с голоду, и в закрытый советский Куйбышев в 1980-х пускать его не хотели. Но, добившись личного разрешения от Горбачева, Хартмут Хенгстверт оказался среди первых иностранцев, вынесенных волной Перестройки на берег Волги. Почему, объехав весь мир, своим домом он сделал неласковую Россию, президент International Club Samara объяснил в интервью «БГ».

Клаустрофобия по-немецки 


Жить в России я никогда не собирался. Если бы лет 30 назад мне сказали, что осяду я именно здесь, не поверил бы ни за что. Некоторые мои близкие до сих пор не верят. Родной брат, он работает следователем в немецкой полиции, постоянно допытывается у меня: «Ну как ты можешь там жить?!» Он из тех европейцев, что читают федеральную прессу и Россию недолюбливают. Но я не обращаю на это никакого внимания. Впервые я оказался в СССР в 1989. Был руководителем одного из подразделений Packard Electric, входившей в состав General Motors, и приехал устанавливать контакты с АвтоВАЗом. Немецкие друзья пугали меня рассказами о том, что русские ненавидят немцев и сами почти умирают с голоду. Но я никого не слушал, хотя на всякий случай и захватил с собой пару сумок с продуктами. Ну откуда я мог знать, что на АвтоВАЗе каждый день нас будут кормить отменными деликатесами? Никакой ненависти к себе я тоже не почувствовал. Помню, на одном приеме в Тольятти Константин Сахаров, легендарный вице-президент АвтоВАЗа, произнес такой тост: «Да, у вас был Гитлер, у нас – Сталин. И оба они были засранцами. Давайте же выпьем за то, чтобы впредь мы работали в мире на общее благо!» Мой отец, кстати, был марксистом и большим поклонником Советского Союза. Во время войны он состоял в Сопротивлении и попал в тюрьму. Можно сказать, ему повезло. Когда вместе с другими политзаключенными отца отправили на фронт в штрафбат, в первом же бою он потерял ногу и был демобилизован, хотя из штрафбата обычно не возвращались. Я появился на свет в восточной Германии, в местечке Тамбах-Дитарц. На востоке к России до сих пор относятся очень тепло. Недавно был на родине и убедился в этом лично. Позже мы с семьей переехали на запад, в город Вупперталь, но так и не стали там своими. В западной части на нас, восточных немцев, смотрели, как на эмигрантов, чужих. И в школе ко мне относились предвзято. Но что говорить о 1960-х, если настоящего объединения Германии не произошло до сих пор! Думаю, поэтому и развилась моя «клаустрофобия» – желание уехать из страны куда-нибудь подальше. Поймите, нам, послевоенному поколению, хотелось, чтобы больше не было войн, чтобы Европа объединилась и стала государством столь же сильным, как США. Одно время я даже думал пойти в политику, но быстро разочаровался в немецком истеблишменте. Сейчас мы, конечно, наблюдаем объединение Евросоюза, но обусловлено оно скорее экономикой и происходит совсем не так, как мы о том мечтали. А возможность уехать у меня появилась позже, когда, окончив технический колледж, я начал работать в Philips и перевелся в португальское подразделение компании.


«Твой босс будет убит»


В Лиссабон я приехал в 1974. Диктатор Марселу Каэтану еще находился у власти. И хотя Португалия была одной из беднейших стран Европы, ее столица, не замечая нищеты, жила роскошной ночной жизнью. Помпезные казино и особняки местных звезд меня, провинциального немецкого парня, поразили до глубины души. Но португальцы настолько миролюбивы, что даже собственное правительство свергли бескровно. Вставили в стволы винтовок гвоздики и совершили революцию, которую так и прозвали «Революция гвоздик». С Каэтану до его вынужденного отъезда в Бразилию я даже успел повстречаться лично. Он приезжал к нам на фабрику. Наше предприятие было режимным, выносить что-либо за его пределы запрещалось.  Даже мусор – а его накопилось немало, поскольку строительство завода мы завершили только что, – нужно было везти обратно в Германию. Но по случаю визита премьер-министра власти разрешили нам привлечь к уборке местных жителей – завод находился в районе трущоб, вроде бразильских фавел, и уже через пару часов территория была девственно чистой. Люди растащили строительный мусор на обустройство своих лачуг. Не предусмотрели мы лишь одного – теперь мусор валялся по всей округе, и в глаза бросался даже больше прежнего. Португальские власти в то время сложных путей не искали – на следующий же день приехала армия и сожгла все, что люди насобирали. Но Португалию, несмотря ни на что, я до сих считаю одним из прекраснейших мест на Земле. Мне вообще везло на красивые страны, переживающие не лучшие свои времена. В конце 1970-х, к примеру, я оказался в испанской Памплоне. Чудесное место. Там как раз орудовала ЭТА, организация баскских националистов, которые боролись за независимость басков. По всей Испании они устраивали террористические акты и похищали предпринимателей ради выкупа. Управлявший местным заводом Philips немец был настолько стар, деспотичен и глух к особенностям испанского менталитета, что в итоге рабочие вышли из-под его контроля.  Я был в составе антикризисной команды, прибывшей эту проблему решать. Однажды, когда я отмокал в горячей ванной после тяжелого рабочего дня, жена принесла мне пришедшее по почте письмо. В конверте оказался отпечатанный на машинке лист бумаги: «Передай своему боссу, если в Испании он задержится еще хотя бы на день, будет убит». И подпись – ЭТА. Меня чуть удар не хватил. Я пулей выскочил из ванной, с женой (а тогда у нас уже родился сын) мы побросали вещи в чемоданы, и в тот же день всех нас, представителей  Philips с семьями, вывезли из страны. Позже испанская полиция выяснила, что были это не террористы, а служащие с нашей фабрики, которые идеям ЭТА, конечно, сочувствовали, но таким образом пытались вытребовать себе банальную прибавку к зарплате. Вскоре мы вернулись в Испанию, из нас, молодых управленцев, был создан триумвират директоров, чтобы власть не сосредотачивалась в одних руках, и эксперимент удался: работа стабилизировалась, прибыли начали расти. Здесь я провел восемь замечательных лет, пока однажды не совершил грубую ошибку – похвастался боссу в Германии, как хорошо научился играть в гольф. «А, так у тебя много свободного времени?» – откликнулся он. Вскоре солнечные испанские пейзажи за моим окном сменились дождливыми ирландскими.


   «От тебя что, жена ушла?» 


Но в Ирландии оказалось совсем нескучно! Мне вообще, как вы заметили, нигде не было скучно. Всегда на мою голову находились проблемы, из которых приходилось выкручиваться (смеется). Короче говоря, Ирландия, середина 1980-х, страну сотрясают забастовки рабочих. Маргарет Тэтчер проводит жесткую и, поверьте мне, совершенно справедливую политику по сдерживанию профсоюзов. На нашем заводе в Дублине, входящем в состав General Motors, царит хаос. За семь лет сменилось семь управляющих – я был восьмым, прибылей – ноль, профсоюзы то и дело останавливали производство, а я еще и по-английски толком не говорил. Наши рабочие забастовали в тот самый день, когда планировалась отправка крупной партии готовых комплектующих заказчику. Рабочие заблокировали пикетами все выезды с фабрики. Убрать их силой или привлечь полицию мы не могли. По ирландским законам полицейские не имели права приближаться к бастующим. Ситуация патовая. Я срочно вылетел на совещание в Германию, где руководство благословило меня словами: «Наведи в Ирландии порядок или пеняй на себя». И вот на обратном пути сижу я в самолете темнее тучи и потихоньку с горя напиваюсь. В какой-то момент парень в соседнем кресле, не выдержав, спрашивает: «От тебя что, жена ушла?» Когда я излил ему душу, он вдруг сказал: «Знаешь, возможно, я смогу тебе помочь». Мой новый знакомый оказался пилотом вертолета. Большого, рассчитанного на 35 человек. Меня осенило  – это действительно могло стать нашим спасением! За свои услуги он запросил пять тысяч фунтов наличными, но нам уже было не до экономии. Мы разработали пошаговый план действий, договорились с местными властями – все-таки британский вертолет на территории Ирландии – деликатный вопрос – и даже привлекли к делу собак, чтобы во избежание несчастных случаев не подпустить забастовщиков к вертолету. Мало ли что могло прийти в голову людям, несколько дней согревающимся на морозе алкоголем. В назначенный час вертолет, подняв стену снега, приземлился возле фабрики, мы быстро загрузили все необходимое, и он взмыл в небо. Пикетчики были в гневе, но сделать ничего не могли, собаки не давали им подойти. На следующий день ирландское телевидение окрестило меня «Ковбоем из Германии» и чуть ли не худшим человеком на земле. Даже мои дети подверглись в школе нападкам. С одной стороны, на нас давило ирландское лобби (в правительстве США и в руководстве GM обнаружилось немало ирландцев), с другой – нужно было удерживать поставщиков. Производство стояло, убытки колоссальны. Экстренно мы разработали новый трудовой договор, вводивший послабления в условия труда, но вместе с ними и запрет на проведение забастовок в течение ближайших четырех лет. Это было необходимо, чтобы вернуть доверие клиентов. По результатам  голосования, проведенного среди рабочих, новое соглашение, пусть и с крошечным перевесом,  было принято к действию, а всем несогласным мы предложили уволиться с получением выходного пособия. Из 1 500 рабочих компанию покинуло лишь 180 человек. Я всегда руководствовался принципом «Слово «невозможно» изобрели те, кто никогда не пытался».После чего начались обычные трудовые будни, и к этому вопросу мы больше не возвращались. Таков характер ирландцев – они с достоинством принимают честную победу, будь то свою или чужую. Ирландцы – вообще особенный народ. Они сильные, открытые, полные жизни. Чем-то похожи на русских. И также не прочь выпить, когда есть повод. Разве что поют они больше.  


«Лада» – мой первый автомобиль 


Одним словом, до того, как я оказался в России, со мной случилось много чего интересного, всего и не перескажешь. И кстати, одной из лучших школ менеджмента для меня стала тюрьма. Как-то я управлял производством в нескольких подведомственных нашей компании немецких тюрьмах. Разношерстный коллектив, к каждому нужен свой подход. Один парень, работавший на упаковке, паковал шланги для пылесосов, которые мы производили, в форму, напоминавшую знак параграфа, тот самый, что используется в законодательных актах. Оказалось, он был судьей и убил свою жену судейским молотком. А другой как-то накинулся на меня, подставив к горлу нож. Обиделся, что из-за организованного мною субботника работа встала и он не смог заработать больше кофе и табака. Это была их местная валюта, поскольку денег они не получали. Еще я успел поруководить заводами в Европе и Африке, постажироваться в Японии, много чего увидеть и узнать, но однажды был вынужден остановиться. Здоровье не выдержало нагрузок, и я попал в больницу в тяжелом состоянии. Врачи посоветовали отойти от активной работы и заняться тем, что мне действительно нравится. Я почти собрался последовать их совету, когда позвонил мой босс и попросил «спасти его шею» – возглавить восточно-европейское подразделение Packard Electric. Американцы были недовольны низкими прибылями компании, слишком быстро вышедшей на новые рынки Индии, Африки и России. Ну а что я? Я согласился. В конце концов, путешествовать по миру мне действительно нравилось. И кстати, в Самару, где я теперь живу, меня пустили не сразу. В первый визит меня возили по всему Поволжью, а в Куйбышев, крупный промышленный центр, – ни в какую.  Закрытый для иностранцев город! В конце концов, я устроил собственную забастовку и сказал: «Сыт по горло вашими запретами! Либо вы принимаете меня, либо ни о каком сотрудничестве речи идти не может!» Спустя несколько дней мне звонят: «Горбачев лично подписал разрешение на ваш въезд в Куйбышев. Срочно приезжайте!» А я уже в Германии, завтра у меня день рождения, и ехать совсем не хочется, но я понимал, что дважды такие приглашения не поступают. И поехал. И задержался здесь на 20 с лишним лет. С тех пор в моей жизни многое изменилось. Теперь у меня собственная консалтинговая компания в России. Мы привлекаем на местный рынок средний и малый немецкий бизнес. Сейчас в связи с международной ситуацией русские все чаще смотрят на Восток, но я уверен, что потенциал Азии небезграничен, и рано или поздно Россия поймет, что Европа ей все-таки ближе по духу. Еще  я основал в регионе Международный клуб. Идея родилась у нас с Дирком Гроссманом, в то время директором самарского отделения Lufthansa. Это такой закон физики – если где-нибудь встретятся два немца, они обязательно создадут клуб. Изменилась и моя семья. С первой женой мы, к сожалению, расстались. Выдержать сумасшедший ритм моей жизни ей оказалось непросто. Но все сложилось так, как сложилось, и с сыновьями от первого брака мы по-прежнему близки. Свою вторую супруг Ольгу я встретил в России, теперь у нас растет двое замечательных детей: дочка Анна-Николь, 16 лет, и сын Андреа-Матиас, 11 лет. Несмотря на то, что живу я в России уже давно, до сих пор не устаю ей удивляться. Недавно, к примеру, поймал себя на мысли, что, как в далеких 1980-х, из очередной поездки в Германию везу с собой сумки полные продуктов. Некоторые продукты, к которым привыкла моя семья, теперь невозможно купить в российских магазинах из-за санкций. Неизгладимое впечатление с самого начала произвели на меня и местные дороги. Усилилось оно еще и тем, что поначалу я ездил на автомобиле «Лада». Помню, как приехал на нем к Ольге на свидание. Она уже тогда неплохо зарабатывала и водила машину подороже. Думаю, своей скромностью я жену и покорил (смеется). Еще мне очень обидно от того, что так называемые «новые русские» портят впечатление о России. Я встречаю их в разных уголках мира, вижу, как грубо они себя ведут, как сорят деньгами. Во многом из-за них на Западе думают, будто все русские именно такие. Ну а больше всего в России меня расстраивает отсутствие безбарьерной среды. Я становлюсь старше и невольно задумываюсь о том, как быть в случае возможных проблем со здоровьем. К сожалению, городская среда здесь совершенно не приспособлена для инвалидов. Человек с ограниченными возможностями может умереть в четырех стенах. Как-то я пытался наладить сотрудничество с местным обществом слепых – в Европе это традиционная практика – и с удивлением обнаружил, что незрячие люди здесь просто выключены из жизни. В России неплохо жить, если ты здоров и успешен, но болеть лучше в другом месте… Но что мы все о грустном! Могу вам сказать честно, здесь и сейчас я доволен своей жизнью. И хотя в Германии у меня есть недвижимость и с семьей мы время от времени там бываем, своим настоящим домом я считаю Россию. Я благодарен этой стране за то, что обрел здесь новую жизнь и семью. За свою жизнь я объездил весь мир, повидал столько несчастья и нищеты, что теперь научился руководствоваться простым принципом:  живи там, где живешь, и получай максимум от этого удовольствия.




Теги: Ирландия