«Весь план сражения я вижу на экране монитора»

«Весь план сражения я вижу на экране монитора»
19 мая 2017 г
Знаменитый эндоваскулярный хирург, управляющий партнер Европейской клиники и Юсуповской больницы Борис Бобров в интервью «БГ» объясняет, сколько эмболизаций маточных артерий на самом деле необходимо делать в России, зачем в операционной коты и какая медицина нас ждет в будущем.
– Борис Юрьевич, в интервью 2013 года вы признавались, что сталкиваетесь в своей работе с мощной оппозицией гинекологов и бизнесового сообщества, в том смысле, что многие врачи отзываются об эндоваскулярной хирургии негативно или не знают о ней вовсе. За последнее время позиции этого метода в отечественной медицине укрепились? 

– На днях я читал лекцию перед 150 гинекологами, которую начал с провокационного вопроса: «Коллеги, кто согласен с моим утверждением о том, что эмболизацию маточных артерий не стоит делать пациенткам, заинтересованным в беременности?» Провокация не удалась, ни один не поднял руки. Метод однозначно стал признанным и популярным. Во всяком случае, гинекологу уже стыдно говорить, что он против ЭМА. Конечно, я не романтик и не рассчитываю на то, что абсолютно все врачи готовы закапываться в чужую для них тему и отдавать своих пациентов. Предвзятость есть везде. Думаю, даже на Западе признанный и харизматичный хирург, в чьей клинике ЭМА не проводится, сумеет убедить пациентку прибегнуть к менее щадящим методам лечения миомы матки.

Дело в том, что эндоваскулярная хирургия в целом и процедура ЭМА в частности сильно зависят от своей «обертки»: оборудования, сервиса, кучи маленьких хороших правильностей. К сожалению, во многих госучреждениях, особенно в регионах, по-прежнему эмболизируют устаревшими препаратами. К тому же между эндоваскулярными хирургами и гинекологами там нет преемственности. Хирург сам находит пациентов и пытается их вести, что тоже неправильно, поскольку и он не защищен от предвзятости. 

На нашем сайте mioma.ru есть статья, называется «Крик души». В ней я прошу коллег в случае возникающих проблем связываться со мной. Я готов консультировать и помогать. Ведь любая неэффективно выполненная процедура – это камень в наш огород, а вот каждая правильно сделанная в России эмболизация – большой шаг вперед. 

Недавно я был в Сан-Диего в Калифорнии и в разговоре с врачом крупного гинекологического стационара заметил среди прочего, что делаю эмболизацию маточных артерий, ожидая услышать в ответ восхищенное «Вау! Как здорово!». Но мой собеседник сказал лишь: «Ну да, мы делаем таких операций несколько тысяч в год». С таким же успехом я мог бы похвастаться тем, что удаляю аппендицит. Мы в России, конечно, здорово отстаем в этом смысле. Сегодня у нас делается гораздо меньше эмболизаций, чем реально необходимо. В своих клиниках ежегодно мы проводим 600-700 операций, но и этого мало. 


Немецкий ученый Вернер Форсман
поставил эксперимент на себе: ввел
в вену на руке мочевой катетер
и прозондировал правые отделы
своего сердца. Сначала его признали
сумасшедшим, но потом дали
Нобелевскую премию



– В каких сферах эндоваскулярная хирургия применяется сегодня успешнее всего? Пациентам с какими диагнозами может помочь?

– Для начала пару слов о сути метода. Человеческий организм не приспособлен к какому-либо  техническому обслуживанию. Нельзя расстегнуть живот, поправить органы или ткани и закрыть «капот» обратно. Но вместе с тем, все наши органы соединены одной понятной транспортной системой – кровеносными сосудами, многие из которых расположены поверхностно, на руке или на бедре. Таким образом, зайдя через сосуд в одном месте, мы можем попасть в другое, не делая разрезов на теле и не травмируя ткань. Операция проводится при помощи рентгенотелевидения, весь план сражения хирург видит на экране монитора. Прорыв в области эндоваскулярной хирургии в первой половине XX века совершил немецкий ученый Вернер Форсман. Он поставил эксперимент на себе: ввел в вену на руке мочевой катетер и прозондировал правые отделы своего сердца. Сначала его признали сумасшедшим, но потом дали Нобелевскую премию. 

Сегодня методы эндоваскулярной хирургии успешно применяются в самых разных областях: в кардиологии при ишемической болезни сердца, в сосудистой хирургии, в нейрохирургии при аневризмах и тромбозах, при лечении онкологических заболеваний. Например, первичный рак печени показывает великолепную реакцию на химиоэмболизацию. 

Лично я в последние годы сконцентрировался на эмболизации маточных артерий, а также артерий простаты. Как показывают американские исследования, лучше всего оперироваться у доктора, который перестал расширять свой кругозор и сфокусировался на какой-то одной области или операции. Во время ЭМА мы перекрываем кровоснабжение опухоли, в результате чего происходит уменьшение узлов миомы, а затем полное их исчезновение. Это великолепная альтернатива инвазивной хирургии. Процедура ЭМА не требует общей анестезии, выполняется в течение 15 минут, и после нее в клинике пациент проводит лишь сутки.

– И все же, каковы реальные шансы у женщин забеременеть после ЭМА? И каковы в целом последствия этой процедуры? Возможно ли, скажем, повторное образование миомы после проведенной эмболизации?

– В силу медленного движения информации в нашей стране вокруг этого метода возникло много мифов: нельзя делать при миомах больших или маленьких, нельзя забеременеть… Это все неправда. В одной нашей клинике появились на свет уже сотни малышей именно после процедуры ЭМА. Да, вероятность деторождения у женщины с миомой ниже, чем у здоровых, но такие процедуры, как ЭМА, этот процент резко повышают. 

При этом мы совершенно не являемся апологетами эмболизации. И в тех случаях, когда правильнее сделать, скажем, миомэктомию, делаем ее. Благодаря тому, что я работаю с самыми опытными гинекологами, я оградил себя от той самой предвзятости. Наши специалисты направляют на ЭМА только тех пациенток, которым эта операция действительно необходима. Ни я, ни мои коллеги не стремимся зарабатывать себе хирургические очки. 

Также хочу отметить, что удаление матки, долгие годы считавшееся главным методом лечения миомы, совершенно не является решением проблемы даже для женщин, не планирующих деторождение. В Швеции в течение 40 лет проводилось исследование 70 тысяч женщин, и оно наглядно показало: у женщин с удаленной маткой повышался риск развития многих заболеваний, чувствовали они себя намного хуже и жили меньше. 

Что же касается рецидивов, то после ЭМА они возникают в 2% случаев. Как правило, в ситуации восстановления кровоснабжения. Тогда мы делаем дополнительную операцию, притом совершенно бесплатно. Таково наше четкое условие. Я убежден, иногда лучше недоэмболизировать, чем провести процедуру агрессивно. Ну а в 98% случаев этот метод лечения полностью снимает необходимость делать что-то по поводу миомы в будущем, женщина просто забывает о том, что когда-то ей был поставлен такой диагноз. К слову, при миомэктомии отмечается 30-50% рецидивов. 
 
– Борис Юрьевич, по хирургическим меркам вы достигли признания довольно рано. Как так получилось? И почему в свое время вы выбрали именно это экзотичное направление? 

– Я с шести лет понимал, что хочу быть хирургом, и с четвертого курса медуниверситета – что хочу быть эндоваскулярным хирургом. Один мой родственник, давно уехавший в Америку и работавший там детским кардиохирургом, когда узнал, что я учусь в медицинском, прислал мне книгу Interventional Radiology («Интервенционная радиология»). Тогда так называлась эндоваскулярная хирургия. Он сказал, что, если бы начинал карьеру заново, сконцентрировался бы именно на этой перспективной области.

Еще мне очень повезло с учителями, я попал в уникальную команду эндоваскулярных хирургов Первой Градской больницы. С четвертого курса начал ходить туда на дежурства. Мне нравилось, что это малоинвазивная, красивая и современная хирургия, к тому же дающая быстрый результат. И я всегда любил работать руками. Вместе с моим учителем профессором С.А. Капрановым и с профессором А.С. Беленьким, приехавшим из Израиля, я участвовал в первой проведенной в России эмболизации маточных артерий. 

Сейчас хирургической практике я посвящаю два-три дня в неделю. Для меня это хорошее подспорье. Я полностью отключаюсь, никто не дергает, не отвлекает телефон. Работа в операционной вознаграждает меня как врача. Управленческая работа мне тоже нравится, но дается тяжелее. Не могу сказать, что это то, чем я хотел бы заниматься всю жизнь, хотя, может быть, и придется, поскольку теперь я управляющий партнер. Наши клиники специализируются на онкологии, реабилитации, неврологии, терапии и кардиологии.

Развитие ради развития для нас с партнерами неинтересно. Наша цель – создать хорошую медицинскую систему, систему услуг, которая сделает ненужным отъезд на лечение за границу. Мы все прекрасно понимаем, что ситуация с медициной в нашей стране – если взять среднюю температуру по больнице – очень плохая. При этом я не думаю, что нам нужна медицина с каким-то высочайшим уровнем сервиса, как в швейцарских клиниках, заточенных на арабских шейхов. Мне очень нравится модель американских клиник, но и она слишком дорогостоящая. Импортировать ее на нашу почву было бы чрезвычайно неэффективно. Нам нужна хорошая результативная медицина с достойными услугами, вменяемым сервисом и налаженными коммуникациями, медицина, доступная широкому потребителю. 

– Есть мнение, что профессия стоматолога, как это ни странно, одна из самых стрессовых, поскольку пациенты находятся в сознании и врачу приходится иметь дело со страхом каждого человека. Вы также проводите операции под местной анестезией. Каким образом вам удается снимать волнение пациентов на операционном столе и самому при этом не впитывать их стресс, не выносить его за пределы операционной? 

– Я, честно говоря, не очень волнуюсь в операционной, все проходит спокойно и даже рутинно. С пациентами мне нравится общаться. Перед операцией мы знакомимся, я показываю человеку, что мне не все равно, что ближайшие минуты я посвящу ему и только ему. Если я вижу, что пациент хочет подремать, стараюсь его не беспокоить. Если же он испуган – пытаюсь вытянуть шутками и разговорами. Например, я знаю, что пациентка увлекается горными лыжами, а у меня в обеих клиниках гинекологи – горнолыжники экстра-класса. И я обращаюсь к коллеге: «Слушай, кстати, как ты съездил на Эльбрус?» Он начинает свой рассказ, который я слышу уже не в первый раз, постепенно мы втягиваем в нашу светскую беседу и пациентку, и она расслабляется. 

Еще в операционной я ношу шапочки с котами. Мне кажется, в представлении многих людей хороший врач может быть слегка чудаковат, а шапочки помогают мне соответствовать этому образу и разряжать атмосферу в операционной. У меня их целая коллекция. Иной раз я могу спросить пациентку: «Надеюсь, вы так напряжены не из-за того, что у меня черные коты на шапочке? Если да, мы немедленно заменим их на розовых!» 
 
– А почему именно коты? 

– Я просто очень их люблю. Сейчас у меня дома живут два кота: серый британец Томас и черная Маруся, которая вот-вот должна принести потомство. Кстати, если кому-то из читателей нужны котята, пусть обращаются. Оставить всех котят мы все равно не сможем, у нас с женой еще и трое детей (улыбается).
Ну а главный для меня показатель успеха операции – это когда пациенты не замечают, что мы начали процедуру и закончили ее. Эмболизация маточных артерий вообще безболезненна, пациенты чувствуют лишь тепло в животе. Самая распространенная их реакция при выписке: «Если бы я знала, насколько все просто, сделала бы это уже год назад!» 
 
Елена Сергеева