«В мире осталось несколько регионов, где нас еще помнят»

«В мире осталось несколько регионов,  где нас еще помнят»
6 февраля 2017 г
Артем Рыкун, проректор по международным связям Томского государственного университета, вошедшего в топ-400 лучших университетов мира, ответил на вопросы «БГ» о возвращении России на мировой образовательный рынок, ветшающем наследии СССР и новых сферах влияния.
– Артем Юрьевич, мне тут на глаза попалось интервью 1988 года. В нем чиновник от образования сетовал на «политику неоколониализма» США и их попытки препятствовать выезду «молодежи освободившихся стран» на учебу в СССР. Насколько сегодня сильна эта идеологическая составляющая в образовании, идущем на экспорт? По-прежнему делите сферы влияния?

– Я бы несколько иначе оценил эти процессы. Распространение советского образования было не столько способом манипулирования, сколько естественной реакцией сильного центра к воспроизводству собственной культуры и ее развитию вовне. Для своего сохранения обществу необходимо воспроизводить родные традиции, устои и ценности, но вместе с тем, ему необходимо взаимодействовать и с другими системами, необходим живой культурный обмен. 
Безусловно, советское образование предполагало идеологическое влияние, но был в нем «зашит» 
и экономический интерес. Почему сегодня вся система среднего профессионального образования в Лаосе – немецкая? Они выращивают технологов, которые впоследствии будут ориентироваться на немецкий продукт.  
За границу, как правило, едут учиться не самые бедные и не самые отсталые. Те, кто приезжают к нам из Лаоса и Вьетнама, например, – это интеллектуальная элита. Сейчас у нас учится студент, который происходит из очень высокопоставленной военной и революционной семьи, причем обучается он на специальности, предполагающей будущую дипломатическую  службу. Все эти ребята станут бизнесменами и чиновниками, которые, мы надеемся, потом будут ориентироваться на российских партнеров.   
Но, опять-таки, невозможно развивать науку и образование, находясь в изоляции, поэтому мы и конкурируем, и взаимодействуем с нашими коллегами со всего мира. Мы поддерживаем образовательное сотрудничество как с Хошиминским педагогическим университетом и с университетом Сунь Ятсена в Китае, так и с университетом Маастрихта и лучшей инженерной школой континентальной Европы Эколь Политекник. 

– В конце 1980-х в СССР приезжало максимум иностранных студентов (более 100 тысяч из 
150 стран), а в 1990-х эти показатели резко снизились. Можно ли утверждать, что сегодня мы уверенно отвоевываем прежние позиции?  


– Не могу сказать, что уверенно отвоевываем, ведь раньше не было таких сильных игроков, как Китай. Но в последние годы делается довольно много, чтобы вернуть популярность российскому образованию. Мы активны, много заинтересованных людей в вузах, в министерстве, на уровне МИДа, которые на самом деле очень креативно продвигают наше образование. Растет количество квот на обучение для иностранных студентов. Сейчас их выделяется 15 тысяч в год. Но нужно понимать, что некоторые государства, особенно те, что заинтересованы в распространении своего влияния, в создании так называемых «зон безопасности», дышат нам в затылок или уже нас обогнали. Я не говорю о Великобритании или США. Их образование и без того престижно, а потому и квот они выделяют меньше, лишь на те регионы, в которых заинтересованы. А вот Турция ежегодно выдает иностранцам около 10 тысяч квот, Иран – около 8 тысяч. Китай же выделяет более 300 тысяч стипендий, и это только на страны Центральной Азии! Два года назад никто и подумать не мог, что в Китай поедут учиться, притом даже из США. Но страна стала глобальным игроком на мировом рынке, и если вы хотите с ней работать, ее нужно знать и использовать ее опыт.

– Нет ли у вас ощущения, что многие российские вузы по-прежнему выезжают на ветшающем, созданном еще при СССР имидже и ничего принципиально нового иностранцам они с тех пор так и не предложили?

– Не нужно переоценивать влияние советского наследия, в том плане что оно уже почти ничего не может нам дать. Дело в том, что прямо сейчас происходит смена поколений. Люди, учившиеся в СССР и хранившие о нем теплые воспоминания, уходят. Мы вскочили на подножку последнего вагона. Осталось несколько регионов в мире, где нас еще помнят, но и там мы наблюдаем огромный поколенческий разрыв. Новая элита – уже не наши люди, они учились в 1990-х, когда мы ими не занимались. 
Многие считают, что нам легко работать с СНГ. На самом деле – нет. Элита СНГ уже почти вся учится в Европе и США. Они выбирают между мировыми университетами, а на нас как на выбор по умолчанию уже не смотрят. Поэтому сейчас мы должны на общих основаниях доказывать, что чего-то стоим, что у нас качественное образование по не очень высокой цене, и значительными усилиями отыгрывать прежние позиции. 

– Один бразильский студент уважаемого в Поволжье университета нам тут недавно жаловался на страшные бытовые условия в их общежитии. Что, конечно, тоже своего рода экспорт российской культуры… Но, возможно, пока в наших общагах один туалет на этаж, да и тот разрушенный, разговоры об экспорте образования несколько преждевременны? 

– Вы знаете, сколько стоит общежитие в Чикагском университете?.. 800 – 1000 долларов в месяц. Для сравнения: размещение в лучшем общежитии Томска – мы построили его два года назад, 2–3-местные комнаты, в каждой душ и туалет, полностью оборудованная кухня – стоит около 11 долларов в месяц. Пока мы можем держать эту цену за счет субсидий, но постепенно будем вынуждены ее повышать. И потом, далеко не все зарубежные вузы вообще предоставляют возможность размещения в общежитии, а мы это делаем. 
Да, ситуация, о которой вы говорите, к сожалению, типична. У нас учится  аспирантка из Индонезии, закончившая один из ведущих московских вузов. Она с любовью вспоминает московских преподавателей и с ужасом – общежитские власти. Именно поэтому я считаю, что университеты, претендующие на иностранных студентов, должны проходить аттестацию. И только в том случае, если у них имеется служба адаптации иностранцев, если в их общежитиях есть достойные условия и нет насекомых, они могут принимать таких студентов. Это лицо страны и нашего образования. 

– Так почему бы сегодня не вложить деньги в создание достойных условий, чтоб завтра приехало больше студентов? Образование же – это в том числе и бизнес, а инвестиции обеспечили бы более высокую прибыль. 

– Вы совершенно правы в том, что бизнес-модель здесь достаточно неплохо работает. Но вопрос в том, что мы также должны инвестировать в обучение преподавателей, в создание соответствующей университетской инфраструктуры, привлекательной для иностранных студентов, которые смотрят не только на нас, но и на другие страны. В ТГУ, к примеру, принято решение: преподаватели, работающие на английском и имеющие соответствующие языковые сертификаты, получают двойную оплату.  
В то же время в одном сравнительно небольшом Томске все студенты ежемесячно приносят миллиард рублей дохода. Это доказывает, что наше образование может быть серьезной статьей экспорта. И когда часть проблем будет решена, вузы займутся и общежитиями. Все будет. Мы надеемся. 

– Что еще необходимо сделать сейчас, чтобы поднять престиж российского образования?

– Должны быть некоторые законодательные послабления в вопросе получения студенческих виз и разрешения на работу. Сегодня иностранные студенты обязаны покупать патент на работу. Это не очень сложно и не очень дорого, но все же является для них препятствием. Имеется ряд инфраструктурных вопросов, связанных с созданием кампусов, с транспортом. Большинство наших студентов до сих пор летают через Москву. В Китай, правда, можно улететь из Новосибирска и Красноярска, но между нами и новосибирским аэропортом нет регулярного автобуса, нужно ехать с неудобными пересадками. Я был в штате Висконсин, в University of Wisconsin–Madison. Там несколько раз в день между университетским кампусом и чикагским аэропортом О’Хара (это три часа езды) курсирует огромный комфортабельный автобус. Такие схемы не помешали бы и в России. 
Еще одна проблема – по-прежнему низкий уровень языковой подготовки в нашей стране. По дороге к вам я встретил группу студентов из Камеруна. Они свободно говорят на французском, поскольку Камерун – бывшая колония Франции, но довольно хорошо они владеют и английским. И это вчерашние камерунские школьники. Сколько в России школ, после которых дети могут свободно говорить на двух иностранных языках? И кто будет окружать иностранных студентов в российских городах? Будут ли они чувствовать себя здесь свободно или как в гетто?

–  Получается, нужно ориентироваться лишь на тех, кто более-менее овладел русским у себя на родине? Тут кстати встает вопрос о качестве образования на неродном языке… Или в работе с иностранцами необходимо полностью переходить на английский? 

– Я бы не стал говорить, что иностранцы из-за трудностей понимания русского получают худшие знания. Они мотивированны и зачастую берут больше, чем наши ребята. Особенно азиатские студенты. Они буквально пасут русских, чтобы общаться и совершенствовать язык. Полностью переводить курсы на английский тоже не стоит. Любая уважающая себя культура должна заниматься сохранением языка, а потому и мы должны работать с иностранцами, говорящими на русском. С другой стороны, мы понимаем, что есть люди, которые едут на научное имя или просто за хорошим образованием, скажем, в сфере кибербезопасности и в ряде других айтишных направлений, и они могут ни слова не говорить по-русски. Один из таких студентов у нас, кстати, – чиновник министерства науки и технологий Лаоса. Учебу он совмещает с работой. Поэтому для себя в ТГУ мы решили, что часть наших программ для иностранцев будет вестись на английском, часть – на русском.   

– Найти преподавателей, свободно говорящих на английском, в Томске уже не проблема?

– Проблема. Но радует то, что люди у нас обучаемые и что довольно много молодых и готовых учиться. Преподавание на английском – это не просто знание языка, это умение по-другому подавать материал. Очень хорошо, что у нас есть целый ряд преподавателей, прошедших практику в Европе и США. Они знают, как там работают и какая там аудитория.

– А сами студенты вам на что жалуются, кроме языковых трудностей?

– Пожалуй, на питание. Они же многие у нас с сильными национальными кухнями. В Азии структура питания богаче, и китайские студенты сетуют на то, что в России очень мало овощей и фруктов. Некоторые даже что-то пытаются выращивать у себя в комнатах. К сожалению, в России все еще мало этнических ресторанов. Но зато уже есть магазины халяльных продуктов, и это плюс. А еще в нашем новом общежитии общественным питанием руководит повар-индиец, лучший в городе специалист, учившийся сервису в Швейцарии. Он как раз старается разнообразить меню с учетом пожеланий студентов. 

– Иностранцы чувствуют себя в России в безопасности?

– В Томске – да. За 25 лет не было ни одного плохого случая. Здесь сформировалась уникальная среда. Население города – около полумиллиона жителей, и примерно треть из них – это люди, обучающиеся или работающие в университетах. Недавно мы перевели студента из университета, расположенного в южной России, не буду говорить, откуда именно. Я хочу выяснить, что там случилось, потому что у меня такое ощущение, что ему было очень несладко.  

– В этом году ТГУ занял 60-ю позицию в рейтинге Times Higher Education BRICS & Emerging Economies Rankings, улучшив свои результаты на 27 пунктов. За счет чего вузу удалось совершить такой скачок?

– Мы поднялись не только в этом рейтинге, но и в авторитетном QS, попав таким образом в топ-400 лучших университетов мира, а в мире 20 тысяч вузов. Что мы для этого делаем? Работаем по множеству направлений: международная активность, выставки, партнерство. В ТГУ более 60 лабораторий мирового уровня. С 2013 года у нас в четыре раза повысилась публикационная активность. При этом мы находимся на последнем или предпоследнем месте в стране по публикациям в так называемых «мусорных журналах».  
Мне очень нравится университет Беркли. Он либеральный, но одновременно и очень классический, с сильной естественнонаучной составляющей. Рядом с ним находится консервативный Стэнфорд, созданный в противовес Беркли. Они друг над другом подшучивают, но их соседство приносит свои плоды. У нас же буквально за забором находится Томский политех, и эта близость дает очень хороший динамический эффект. Мы постоянно совершенствуемся и стараемся находить новые ниши. 
Например, используем тот факт, что находимся в центре Сибири, в регионе, который, по мнению климатологов, считается самой горячей точкой в процессах изменения климата на Земле. У нас есть целая сеть исследовательских станций – от Северного Ледовитого океана до горного Алтая, где работают ведущие международные исследователи. Всего и не перечислишь… Ну и отмечу еще, что через год ТГУ исполнится 140 лет. А, как говорят байкеры, объем ничем не заменишь. Мы, конечно, не такие старые, как Болонья  или Оксфорд, но, тем не менее, были четвертым университетом в России, и до сих пор чувствуем возложенную на нас ответственность за этот гигантский регион. 

– Российские вузы, наверняка, могли бы позаимствовать кое-что из опыта университетов стран БРИКС, которые тоже в своем роде новички на мировом рынке, притом весьма успешные. 

– Наверное, буду немного неполиткорректен, но когда я собирался в Индию, то побаивался этой огромной и своеобразной страны. Однако, оказавшись там, испытал совершенно специфическое ощущение эйфории. Индия мне страшно понравилась. Там много и хорошего, и плохого, и все – правда. Наш самолет опоздал на час, но тот, на который мы пересаживались, тоже опоздал на час, поэтому все замечательно сложилось. Мы побывали в Индийском технологическом институте Бомбея. Он был создан в 1950-е годы при помощи Советского Союза, и они это помнят. Но сейчас они рванули вперед с колоссальной силой. Входят в топ-200 лучших университетов мира. Здания вуза достаточно обшарпанные, никакой помпезности, даже коттедж ректора весьма скромный. Но мы заходим в лабораторию и видим одну установку стоимостью 1,5 млн долларов, другую – за 2 млн. То же самое в Бразилии, то же самое в Китае. У китайцев, правда, есть некоторая помпезность. Но во всех этих странах мне понравился прагматизм, когда серьезные государственные инвестиции тратятся не на гламур, а на науку.

– Ну и каковы же главные достоинства российского образования? Давайте сделаем выводы.

– Российское образование сравнительно недорогое. Оно фундаментальное и основано на индивидуальном подходе. Если хороший западный университет живет ради науки и студент там может месяцами не видеть своего ментора, то для нас типична ситуация, когда ученый с мировым именем сидит и работает над диссертацией, а то и над дипломной вместе со студентом. Иногда наши иностранные студенты даже жалуются на гиперопеку, но мы понимаем, что тесный контакт с научным руководителем очень важен. И потом, во многих странах до сих пор сохраняется образовательная система советского образца. На ту же Кубу съезжаются со всей Латинской Америки. Но почему бы в таком случае не учиться у первоисточника? 

– При этом обидно, что даже в России работодатели более падки на выпускников иностранных учебных заведений, чем на выпускников российских вузов. И виноваты в этом, похоже, сами университеты, которые никак не могут преодолеть комплекс собственной провинциальности и не научатся правильно себя продвигать, что негативно сказывается и на их собственном имидже, и на карьерных перспективах их студентов. 

– Это правда, особенно на уровне отдельных университетов, рекламные кампании которых не всегда адекватны. Но чем больше мы ездим по миру, тем отчетливее понимаем, что наше образование конкурентоспособно. Российские университеты умеют делать хороших выпускников. Конечно, везде есть своя специфика. Чтобы работать на Западе, скажем, врачом, нужно там же окончить учебное заведение либо быть состоявшейся мировой звездой. Очень закрытая страна Англия, у них котируются только их вузы. А вот США куда более открыты. И если там нужен хороший программист или специалист по защите информации, а человек с чужим дипломом готов продемонстрировать свою компетентность, перед ним откроются двери. 
У многих российских вузов этот комплекс провинциальности постепенно стирается. Его нет в большинстве московских и питерских университетов. Его нет в вузах Новосибирска и совершенно точно – в университетах Томска. Потому что теперь мы хорошо понимаем, чего мы стоим. 

Россия глазами иностранных студентов ​


Элизабет Штар (Германия)
магистрант Томского государственного университета,
программа «Русский язык как иностранный»

Я родом из восточной Германии, и русский начала учить еще в школе. Когда я впервые приехала в Россию, если честно, подумала: куда я попала?! Незнакомый город, обветшалые здания… Но потом нам показали много интересных мест, в университете я быстро влилась в коллектив, в мою первую же русскую зиму ударили морозы до -42°C, а  на Крещение мы даже купались в проруби! Общежитие, куда нас поселили, оказалось повышенного стандарта, и мне оно очень понравилось. 

Сейчас в университете и за его пределами я чувствую себя комфортно. Даже продавцы в магазинах, как только понимают, что я иностранка, меняют тон на благожелательный. Будто нажимается тайная кнопка. Хотя я и сама не всегда понимаю, как здесь лучше себя вести. Скажем, до сих пор не привыкну, что русские мужчины при встрече не пожимают руку женщинам. Здороваются со стоящим рядом молодым человеком, а про меня будто забывают. Или как-то руководитель нашей театральной студии (она родом из Германии – в ТГУ приезжают и немецкие лекторы) во время занятия довольно громко раскладывала по столам тексты для спектакля, с силой ударяя кипами бумаг о стол, из-за чего мои русские одногруппники решили, что она на что-то злится. Но у нас, немцев, просто манера такая, да и стопки листов были тяжелыми. Я бы сказала, что в сравнении с русскими немцы могут быть более грубыми. Поэтому здесь я часто задумываюсь, не покажутся ли мои поступки или слова невежливыми. При этом в России мне на самом деле легко. Несколько лет назад, еще в школе, я ездила по обмену в Японию. Вот там европейцу действительно непросто стать полноценным членом общества, у японцев совершенно другой, островной, менталитет.

Что касается моего образования, то им я вполне довольна. Система образования в российских вузах, особенно на бакалавриате, мне немного напоминает школьную. В немецких университетах все иначе, возможно, потому, что мы позже оканчиваем школу, в 18-19 лет, и в вуз поступаем уже более взрослыми.  
Если говорить о том, чего мне здесь не хватило, то, наверное, стоит отметить гетерогенность моей группы, по своему национальному составу она оказалась очень разнородной. Поэтому и нам, студентам из разных стран, и преподавателям бывает не всегда легко на занятиях: для кого-то получаемые знания еще слишком сложные, для других – уже слишком легкие. И те, у кого русский был посильнее, на некоторых предметах немного скучали. 
Зато нам дается большой объем не только теории, но и практики. Скажем, мы проходили спецкурс, в рамках которого преподавали русский язык китайцам. Сами готовили уроки, придумывали темы и задания, и эти уроки засчитывались нам иногда в качестве экзамена. 
За три года в России я научилась вполне свободно говорить по-русски, хотя это и очень сложный для иностранцев язык. Теперь мне здесь по-настоящему нравится. Мне кажется, если бы зарплаты тут не были такими низкими, я бы даже осталась жить в России.



Ройстон Мусемби Тимоти (Кения)
Самарский национальный исследовательский университет им. академика С. П. Королёва, институт авиационной техники

В России я живу уже семь лет. С самого детства мне нравились математика и физика, и я всегда знал, что стану пилотом или инженером в авиационной отрасли. В Москву я прилетел 16 ноября. Не забуду этот день никогда. Впервые в жизни я увидел деревья без листвы и настоящий белый снег. Поначалу Россия мне не очень пришлась по душе. Иной уклад жизни, да и по-русски я почти не говорил. Первый год я провел в Воронеже, где учил язык и готовился к поступлению в Самарский аэрокосмический университет, как он тогда назывался. Если позже в Самаре мне повезло и я попал в довольно хорошее общежитие, то вот в Воронеже в комнатах мы жили по четверо, а чтобы принять душ, спускались на первый этаж в единственную на все общежитие душевую.

Учебу я завершаю в этом году. Теоретические знания, которые я здесь получил, хорошие и глубокие, а вот практики, к сожалению, было немного. Российские студенты почти не бывают на производстве, местные аэрокосмические предприятия закрыты для посещения. В Европе обучение по аналогичным специальностям проходит совсем иначе. Невозможно стать хорошим инженером, не видя процесс создания самолета, как невозможно стать врачом, не имея доступа к пациентам. Но, тем не менее, полученное образование действительно пригодится мне в будущем.

Сегодня я счастлив в России, у меня миллион друзей. Они добрые, гостеприимные и даже отлично говорят по-английски, хотя я знаю, что в России немногие владеют иностранным. Да, я сталкивался и с плохими людьми, пытавшимися меня оскорбить, но не обращал на них никакого внимания. Чувствую себя тут в полной безопасности. И даже к местной кухне привык. Правда, так и не понял, как можно есть соленые помидоры. И еще, признаюсь, я по-прежнему не люблю зиму, хотя очень люблю снег! И, конечно, я буду очень скучать по России, когда уеду отсюда.

Текст: Наталья Лукашкина